Сегодня: 25 мая 2019 года
В Таллине сегодня ясно, без осадков
°C   Ветер: , м/c
Подписка на новости
Последние новости

Секреты удачного планирования бюджета
Сейчас мы уже не можем надеяться, что сможем прожить жизнь, работая на одной,...
14.08.2018 20:35

Какая ваша национальность
  • Эстонец
  • Русский
  • Украинец
  • Булорус
  • Прочие
Всего голосов: 1078

С Новым годом!

Комментарии (0)  |  05.01.2001 13:55

Борис ТУХ

С Незадолго до конца тысячелетия в Городском театре состоялась мировая премьера комедии Макса Биттера-младшего «На донышке». Пьеса, как сказано в ее выходных данных, написана на австрийском языке и переведена на русский петербургским литератором Игорем Шприцем. Тоомасу Каллю пришлось переводить «На донышке» с русского текста. Поскольку австрийского оригинала (как и австрийского языка) в природе не существует. А bitter - это известно как любителям крепких напитков, так и тем, кто разбирается в сортах шоколада - значит всего-навсего «горький». Максим Горький написал «На дне», Макс Биттер-младший - «На донышке». Но некоторые купились на розыгрыш. Приехавший на премьеру Игорь Шприц рассказывал, что до сих пор театры не раз отвергали его сочинение: мол, чего может рассказать о русской жизни австрийский писатель?!

Жаль, конечно, но пьеса, написанная лет пять-шесть назад, успела устареть. Россия изменилась по сравнению с тем, какой она была в 1992-93 годах. Нищета не так бьет в глаза; ее не то чтобы стало меньше, скорее - больше, но в крупных городах она загнана на окраины, в подземные переходы, метрополитены. В центре Санкт-Петербурга сегодня вряд ли найдешь густонаселенную коммуналку, кишащую человеческими типами, словно перенесенными из старой пьесы Максима Горького. Жилплощадь успели прибрать к рукам новые русские; в квартире произведен евроремонт, ее прежние обитатели отчасти переселены в хрущобы отдаленных районов, отчасти бомжуют на улице, отчасти сгинули без вести - вы же знаете, каким образом в бандитском Петербурге решался квартирный вопрос. А такие художники по жизни, как гениальный, естественно, но невостребованный режиссер Сатин, который приходит в коммуналку, чтобы ставить там нескончаемый перформанс о новой жизни персонажей пьесы «На дне», сегодня почти не встречаются. Те, кто понаглее, устроили эпатажные театрики (вроде скандально известного в Москве порнотеатра Кирилла Ганина), остальные либо нормально работают, либо окончательно спились. Пеэтер Таммеару ставил в Городском театре не театральный физиологический очерк, не фотографию с натуры, а воспоминания о недавнем, но уже основательно подзабытом, прошлом. Отсюда - несколько иная, чем у автора, интонация. Больше гротеска, больше театральности, игры. Больше - как ни парадоксально это звучит - чистого искусства, эстетизма. Меньше горечи и озлобленности. К уходящей натуре относишься не так, как к повседневному быту. С улыбкой. Bыстроенная сценографом Вадимом Фомичевым в Адском зале конструкция - с тянущимися на разных уровнях узкими карнизами и комнатами-скворечнями, в которых ютятся персонажи, - не имитация коммуналки, а образ пространства, в котором жить тесно, неудобно; теснота порождает конфликты, но она же сближает, одаряет случайной теплотой контактов. Словом, это - образ-воспоминание. Модель советской и ранней постсоветской системы общественных отношений - до той поры, пока жизнь не развела окончательно людей по разным углам.

Постмодернизм - это весело!

Для Городского театра «На донышке» - замечательный предлог отвлечься на какое-то время от высоких материй. Погрузиться в стихию изящной и безответственной игры. Игорь Шприц, постмодернистски варьируя горьковские мотивы, сам дал повод: для постмодернизма нет ничего запретного и ничего святого; самоценным становится преображение классических образцов. Зрители соревнуются в решении загадки, которую ставят перед ними творцы художественного произведения: кто обнаружит больше знакомых мотивов, кто скажет, откуда что заимствовано. Список действующих лиц повторяет горьковский, вот только к нему добавлен один персонаж, названный Идиотом. Зовут его, естественно, Львом Николаевичем Мышкиным; он - научный сотрудник, которого перестройка и конверсия ввергли в нищету. Мышкин (Калев Таммин) - вдовец, воспитывает сына-тинейджера Алешку (уж не Карамазова ли?) и пытается ухаживать за одинокой девушкой-пере- старком Настей (Анне Реэманн), которая романтически надеется преобразить свою жизнь и в поисках своего Гастона или Рауля читает брачные объявления в газетах. (Тут хотелось бы попенять переводчику пьесы на эстонский Тоомасу Каллю. Вообще-то перевод сделан вполне достойно, но в одном месте - причем не в диалоге, а в списке действующих лиц - Калль прокололся. И у Горького, и у «Биттера» Настя названа девицей. В эстонском тексте «На дне» ее профессия обозначена правильно: tдnavatьdruk, т.е. уличная девка, проститутка. Калль так же неуважительно обозначил и биттеровскую Настю. Но она-то совсем не шлюха! Напротив, она девушка основательная - в юности занималась академической греблей, приобретя в результате монументальные формы Девушки с веслом. А теперь хочет, наконец, расстаться с застарелым девичеством, выйдя замуж. Но пока что не получается.)

Неузнаваемые

Актеры Городского театра играют в пьесе Шприца весело и азартно. Они словно решают задачи на преодоление - преодоление собственного имиджа. Утонченная и лиричная Ану Ламп (Войницева в «Пианоле», Ханна Джарвис в «Аркадии», мать Раскольникова в «Преступлении и наказании»; даже в роли пьющей Селии Пичем из «Трехгрошовой оперы» она сохраняла элегантность и аристократизм) играет совершенно опустившуюся алкоголичку Анну. Мятое от беспробудного пьянства лицо, семенящая походка носочками внутрь, чуть замедленные реакции и пробивающаяcя сквозь все это неожиданная в таком женском типе сексуальная неудовлетворенность (причина в том, что законный супруг Анны... ; впрочем, о нем - позже). Тем, кто читал «На дне» (таких остается все меньше и меньше - Буревестник в нынешней школьной программе не в чести!), хозяйка ночлежки Василиса Карповна представляется могучей бой-бабой, а ее сестра Наташа - нежным и хрупким цветочком, нежданно выросшим на помойке. В спектакле Городского театра - все наоборот. Василиса (Пирет Калда) - маленькая, зато очень энергичная; в черном парике, одетая и намазанная с шиком, достойным рынка Кадака, актриса кажется неузнаваемой, зато очень узнаваем созданный ею типаж! Наташа (Трийну Мересте) - рослая деваха в уже тесном ей школьном платьице и с добродетельными косичками, но в этом тихом омуте черти водятся. Предмет страсти этих сестричек - Васька Пепел в исполнении Андеро Эрмеля смотрится молодым городским хулиганом, всячески демонстрирующим свою крутость. Этот принцип - актера узнать трудно, зато типаж очерчен предельно точно - соблюден почти во всех ролях. Единственное исключение Сатин (Райн Симмуль): здесь исполнитель узнаваем, а образ - словно окутан дымкой. Демонический и загадочный, Сатин воплощает в этом спектакле творческое начало, которое, столкнувшись с прозой жизни, начинает преображать эту прозу в нечто иное - если не в высокую поэзию, то в дерзкую пародию на самое себя. Если обращаться к амплуа романтического театра, то этот Сатин - Незнакомец: он приходит незнамо откуда, и после его прихода по-старому жить уже невозможно. Правда, и по-новому - не получается. Сатину отдана в спектакле и лирическая линия: во время пьяного разгула он пытается очень искренне и проникновенно петь романс на стихи Владимира Набокова «К России» - но беспорядочная гульба и крики заглушают слова, а наутро режиссер, проснувшись с синяком под глазом, обнаруживает, что кто-то поднял руку на высокое искусство в его лице. Чумазый Актер (Аллан Ноорметс) монтируется не с Сатиным, а с обитателями коммуналки. Он настолько здесь свой, что режиссеру Пеэтеру Таммеару (который заодно играет и Медведева, мента, не чуждого ни выпивке, ни мздоимству) явно стало жаль губить актера, и финал пьесы в Городском театре смягчен: никто не гибнет, просто Актер в ластах и трико (глупый Пингвин из «Песни о Буревестнике») болтается над сценой, подвешенный на блоке, а сверху падают вышедшие из употребления царские рубли - клад, спрятанный бывшим хозяином квартиры, Бароном, который присутствует в спектакле в виде истлевшей мумии... В одной рецензии на спектакль утверждалось, будто Городской театр здесь погружается в загадки славянской души - чуть ли не в Ида-Вирумааском ее варианте. Это, конечно, преувеличение. Потому что куда в таком случае отнесешь образ мужа Анны, Клеща, сыгранного Элмо Нюганеном? В обтягивающих тренировочных штанах и кокетливых красных ботиках, пискляво выдавливающий из себя реплики, безработный слесарь нетрадиционной сексуальной ориентации ни в какие ворота, как говорится, не лезет - Нюганен просто демонстрирует, что в постмодернизме возможно все. Особенно если художник по-настоящему талантлив! Первым постмодернистом был описанный Джеромом К.Джеромом фокстерьер по кличке Монморанси. Когда герои повести «Трое в лодке» готовили рагу по-ирландски, блюдо, в которое можно было заложить все скоропортящиеся продукты, Монморанси принес дохлую крысу и попытался сунуть ее в кастрюлю. По этому поводу возникла серьезная дискуссия. Джордж утверждал, что пес издевается, а Гаррис - что это он от чистого сердца. Именно эта дискуссия положила начало спорам о постмодернизме. А смысл-то в том, что спорить не надо. Надо расслабиться и получать удовольствие. Для блистательной труппы Городского театра «На донышке» - игрушка, которой зрелые мастера могут позабавиться в перерыве между работой над шедеврами. И важно, чтобы актеры получали от этой игры не меньшее удовольствие, чем публика!

Добавить коментарий
Для того чтобы добавить комментарии Вам нужно авторизоваться или зарегистрироваться
© 2012 Информационно-новостной портал vesti.ee